— со злорадным восторгом продолжала Виктория, наслаждаясь ощущением полной победы. Она даже откинула руки за голову и расправила плечи, будто только что выиграла важное сражение. — Всё-таки хватило у вас сообразительности вовремя убраться. А то я бы вам такую жизнь тут устроила, что сами бы через день сбежали. Воду перекрыла бы, электричество отключила — и глазом бы не моргнула!
Дмитрий и Полина без лишних слов принялись поднимать с земли разбросанные вещи. Дети, напуганные визгом тётки, жались к отцу и крепко прижимали к себе плюшевые игрушки, каким-то чудом не испачкавшиеся окончательно после падения в грязь. Полина бережно складывала одежду обратно в чемоданы, стараясь не встречаться взглядом с торжествующим лицом золовки. От обиды у неё внутри всё будто обожгло, но она заставляла себя держаться. Скандалить посреди двора и бросаться в драку означало стать такой же, как Виктория, а этого Полина не хотела.
Когда молнии на чемоданах снова были застёгнуты, Дмитрий медленно подошёл к сестре почти вплотную. Он возвышался над ней на целую голову, и в его взгляде вдруг появилось что-то ледяное, тяжёлое, пугающе спокойное. Виктория, уже открывшая рот для очередной колкости, осеклась и невольно отступила на шаг.
— Ты правда считаешь, что выиграла, Виктория? — негромко спросил он, не отводя глаз. — Думаешь, забрала у меня дом, где прошло моё детство? Нет. Ты забрала у себя брата. Запомни этот день как следует. С этой минуты меня для тебя больше нет. Ни помощи, ни звонков, ни денег, когда прижмёт. Если однажды останешься один на один со своими бедами, даже не вспоминай, что у тебя когда-то был брат.
— Ой, напугал! — Виктория нервно рассмеялась, хотя лицо её снова побледнело. — Нашёлся великий спаситель! Обойдусь я без твоих подачек. У меня муж предприниматель, если захотим — купим себе хоть три такие дачи!
— Вот и покупай, — коротко бросил Дмитрий и взял Полину за руку. — Пойдём.
Они вышли за калитку и двинулись по пыльной грунтовке, тяжело переставляя ноги. За спиной ещё долго слышался довольный смех Виктории; потом она уже на весь двор принялась ругать соседского пса за то, что тот посмел подойти к её забору. Дядя Григорий, стоявший неподалёку, молча приподнял кепку на прощание и проводил взглядом несчастную семью с детьми и тяжёлыми чемоданами.
Путь до автобусной остановки растянулся мучительно долго. Солнце палило всё сильнее, раскалённая дорога дышала жаром, пыль липла к обуви, а ручки чемоданов врезались в ладони. Дети быстро выбились из сил и начали тихо всхлипывать, но никто не решался заговорить первым. Между Дмитрием и Полиной повисла глухая, тяжёлая тишина.
Дмитрий шёл, не поднимая глаз, стиснув челюсти так крепко, что на скулах выступили желваки. Полина понимала, насколько больно ему сейчас. Для него эта дача была не просто участком земли и старым домом с деревянными стенами. Там жили воспоминания об отце, которого уже не было, о детских летних днях, о семье, казавшейся когда-то крепкой и настоящей. И о матери, которая теперь, возможно, стала лишь удобным инструментом в чьих-то жадных руках.
— Что теперь будем делать, Дима? — тихо спросила Полина, когда они наконец добрались до остановки, спрятанной в жидкой тени, и опустились на грубую деревянную лавку.
— Сначала вернёмся в город, — глухо ответил он. — Потом я поеду к маме. Мне нужно посмотреть ей в глаза и услышать от неё правду. Если Виктория заставила её переписать дачу, если давила, пугала или обманывала, я пойду в суд. Найду адвокатов, продам машину, если понадобится, но не дам этой эгоистке присвоить то, что строилось для всех нас.
— А если твоя мама скажет, что сама так решила? — осторожно произнесла Полина и легонько коснулась его колена.
Дмитрий не ответил сразу. Её вопрос будто застыл в раскалённом воздухе, тяжёлый и безжалостный. Он смотрел на редкие машины, проезжавшие мимо, на пыльные кусты шиповника у дороги, на случайных прохожих, спешивших по своим делам. Внутри него рушилось что-то очень важное — прежняя вера в то, что родные люди не предают, что семья держится друг за друга, что материнская любовь не может оказаться слабее чужой жадности.
— Если это было её собственное решение… — наконец выговорил он, и голос его прозвучал надломленно, но удивительно твёрдо.
