Марина подхватила вёдра просто в ладони, без коромысла, и пошла обратно, то и дело оступаясь: нарядные туфли засасывало в раскисшую землю почти до каблуков.
— Вы только посмотрите, в туфельках явилась, — нарочно громко протянула Мохиха. — Та самая, что по телефону всё умеет. «Алло, алло, Зорька, налейте молочка!»
Женщины прыснули со смеху. Марина, не поднимая глаз, дотащила воду до избы, по дороге выплеснув едва ли не половину. Уже в сенях она заметила, что на одной туфле каблук дал трещину.
К печи Валентина Сергеевна её не подпускала. Говорила сухо: печь в доме одна, и хозяйка у неё тоже одна. Ела Марина из отдельной миски с отколотым краем. Свекровь держала эту посудину на дальней полке, будто не для члена семьи, а для посторонней, случайно задержавшейся в доме.
В хозяйстве Марину определили на картошку, в звено к Алёне. Та показала, как надо резать клубни на посадку, но руки у неё мелькали так проворно, что Марина только растерянно кивала, ничего толком не разобрав. К вечеру Алёна при всех заявила бригадиру, что городская испортила добрую половину семенного картофеля. Бригадир помолчал, почесал затылок и поставил Марине всего полтрудодня.
Только Вера, прячась от матери, жалела её по-своему. За сараем она учила Марину управляться с коромыслом.
— Не руками его тащи, — шептала она, поправляя ей плечи. — Ногами иди ровно. Мягко, будто по доске в избе ступаешь. Тогда вода не будет плескаться.
В апреле Марина догадалась, что беременна. Ночью она сказала об этом Артёму почти беззвучно, на самое ухо. Он после этого до утра ворочался и не мог уснуть от счастья. Но Вера, лежавшая на полатях, всё расслышала. Утром девчонка не выдержала и проболталась подружке.
Через три дня у колодца Мохиха уже рассказывала, будто городская приехала с чужим ребёнком. Артём, мол, всё время в казарме сидел, а у неё будто уже третий месяц пошёл. Кто разберёт, с кем она там на своей станции ночами дежурила.
Валентина Сергеевна вернулась от колодца мрачная, будто туча, и вёдра принесла пустые.
— Артём, — сказала она прямо с порога, — ты же в казарме был. Откуда у неё ребёнок?
— Мама, я к ней каждое воскресенье в увольнение бегал. Мой это ребёнок.
— Это она тебе сказала, что твой.
Артём молча схватил кепку и вышел, так хлопнув дверью, что в сенях звякнула посуда. Марина осталась у окна и никак не могла решить, чего боится сильнее: свекровиного взгляда или того, что Артём ушёл, не сказав ей ни единого слова.
На следующий день разлилась вода. Ольшанка поднялась, вышла из берегов, унесла мостки, и Заречье оказалось отрезано от Ключей. Артём, как назло, застрял на другой стороне: ещё утром его вызвали в правление оформляться трактористом. Вернуться он мог теперь только тогда, когда спадёт паводок, не раньше чем через неделю.
Эту неделю Марина прожила без Артёма — рядом только Валентина Сергеевна да Вера. Матери в город она написала письмо в тот же вечер, но отправить его не вышло: почтальонка тоже осталась за водой, на другом берегу.
На второе утро Марина поднялась раньше свекрови и сама пошла к Зорьке. Вера, выбежав следом в одной рубашонке, встала рядом и держала корове хвост. Зорька косилась, переступала с ноги на ногу, однако терпела. Когда Валентина Сергеевна вошла в хлев, у Марининых ног уже стоял подойник.
