— Ты всё ещё его жена, Юлия. В документах — законная супруга. Так что будь добра, поступай по-человечески.
Надежда Сергеевна произнесла это прямо у меня в коридоре, даже обувь не сняла. Свою сумку она водрузила на тумбу для обуви, аккурат на кроссовки Матвея, забытые у меня ещё в феврале. Позади неё переминался Антон и почему-то разглядывал настенный выключатель, будто видел его впервые.
Я не встречалась с ним одиннадцать лет. Именно вживую — фотографии в соцсетях не считаются. Он заметно облысел, только над ушами осталась серая полоска волос, а щетина росла неровными пятнами: местами рыжая, местами совсем белая.
— По-человечески — это каким образом? — уточнила я.
— Маме негде жить, — ответил Антон, по-прежнему не отрывая взгляда от выключателя. — «Ласточку» забрали за долги ещё осенью. Сейчас снимаем комнату на Северной, но хозяин там постоянно пьёт. Мама поживёт у тебя. В комнате Матвея. Он ведь всё равно у Полины.
— Нет.
— Юль, давай без спектакля.
— Без спектакля — нет. Со спектаклем — тоже нет.
Надежда Сергеевна тяжело, демонстративно вздохнула. На лацкане её пиджака была приколота брошь-стрекоза с зелёными стекляшками, и одной стекляшки не хватало. Пока она говорила, я почему-то смотрела именно на эту пустую дырочку.
— Я тебе как мать говорю. Мне семьдесят семь. Ты правда выставишь старую женщину? Родную бабушку своего сына?
— Вы не на улице. Вы на Северной.
— Там клопы!
Антон наконец перестал изучать выключатель и повернулся ко мне.
— И ещё один вопрос, раз уж мы пришли. Машину ты когда покупала?
— А тебе какое дело?
— Четыре года назад, Матвей говорил. Мы официально в браке. Значит, половина принадлежит мне. Я не вымогаю, я по закону.
Вот тогда я, честно, рассмеялась. Смех вышел нехороший, сухой, почти с кашлем.
Одиннадцать лет назад, в сентябре, всё было совсем иначе. Отца выписали из больницы после инсульта, он лежал в своей двухкомнатной квартире на Центральной, его нужно было кормить с ложки и каждые два часа переворачивать. Матвею тогда исполнилось девять: он упал с гаражей и ходил с рукой в гипсе до самого локтя. Я работала в зуботехнической лаборатории, а по субботам ещё подрабатывала в частной клинике.
Надежда Сергеевна в то время как раз продала свою однокомнатную квартиру, и они с Антоном собрались покупать в Одессе маленькую гостиницу. Я просила Антона только об одном — подождать месяц. Всего месяц, пока я найду для отца сиделку.
Свекровь стояла тогда точно так же в прихожей, только это была наша съёмная квартира. И сказала: «Ты жена и мать, Юлия, справишься сама. А у нас дела. Сезон ждать не будет».
— Если уедете сейчас, можете потом не возвращаться, — сказала я.
Они уехали утром, пока я переодевала отца. Антон даже не разбудил Матвея, чтобы попрощаться. А семейный альбом Надежда Сергеевна прихватила с полки с собой; я заметила пропажу только через неделю.
Почему я не подала на развод сразу? Отец прожил после этого ещё три года, и все эти три года я металась между ним и сыном. Носиться по судам из-за мужа, который сидел в Одессе, было некогда. А потом стало безразлично. Штамп в паспорте есть не просил. По крайней мере, мне так казалось.
— Уходите, — сказала я. — Оба. Насчёт комнаты ответ вы услышали. А по поводу машины — хоть в суд подавайте.
— Подам, — бросил Антон.
Я уже не помню, кто из них первым направился к двери. Надежда Сергеевна забыла сумку и через минуту вернулась за ней. Молча. Даже не посмотрела в мою сторону.
Это случилось в самом конце апреля. Нет, вру — уже после майских праздников: соседи во дворе жарили шашлыки, и дым до самой ночи тянуло в открытую форточку. Значит, на другой день, в среду, я пришла в лабораторию и рассказала обо всём Дарье.
Дарья у нас керамистка: сидит за соседним столом и раскрашивает коронки. Радио у неё вечно орёт на всю комнату, какая-то станция с песнями девяностых, и выключать его нельзя — у неё, видите ли, примета.
— Так их «Ласточку» же продали, — сказала Дарья, даже головы не подняв. — Ты не знала? Мне двоюродная сестра рассказывала, Алёна, она в Одессе живёт. У них там два сезона подряд почти никого не было. Твоя свекровь сначала кредиты брала, потом микрозаймы. А эта Вера, которая с Антоном жила, как только деньги закончились, сразу и уехала. Во Львов к кому-то.
— Про кредиты я вообще ничего не знала.
— Теперь знаешь.
В обеденный перерыв я открыла «Дію». В строке «семейное положение» спокойно значилось: «в браке», а рядом — Сомов Антон Викторович. Одиннадцать лет эта запись там висела, а я ни разу даже не посмотрела.
Что бы вы сделали на моём месте? Я сидела с телефоном в руке, жевала холодную гречку из контейнера и думала только об одном: надо было заняться этим ещё десять лет назад.
Вечером позвонил Матвей.
— Мам, мне бабушка звонила. Плакала.
— Вчера у меня в прихожей она тоже почти плакала.
— Ну пусть поживёт у тебя месяц. Тебе что, жалко комнату?
— Матвей, ты вообще помнишь, кто возил тебя по врачам, когда у тебя рука была в гипсе?
