— Так в семьях и заведено, Наталья, ты ведь не посторонний человек. Должна понимать.
— Бабушка, — подала голос Юлия. — А свою однокомнатную ты тогда кому оставляешь? Квартирантам насовсем?
— Это уже не твоё дело.
Я молча поднялась из-за стола, прошла в прихожую, вынула из сумки заранее подготовленный лист и положила его перед Валентиной Тимофеевной. Рядом аккуратно поставила ручку.
— Валентина Тимофеевна, это заявление на декларацию с семейным врачом. Подпишете — в понедельник занесу Галине в регистратуру. Для обслуживания в поликлинике регистрация не требуется, я всё уточнила. Нужны паспорт, ИНН и телефон.
Свекровь одним движением отодвинула бумагу в сторону.
— Дело ведь не в одной поликлинике.
— Я это поняла. Вчера в одиннадцать я была в Броварах. Марина показывала вашу квартиру семье с маленьким ребёнком. Цена — один миллион пятьсот двадцать тысяч гривен, торг минимальный. Хозяйка снимается с регистрации до оформления сделки и перебирается к сыну.
Андрей положил вилку на край тарелки. Ровно, осторожно, как человек, который уже не собирается продолжать ужин.
— Мам?
— Наталья, ну зачем ты начинаешь, — пробормотал Денис, даже не подняв глаз.
— Вообще-то это мамина квартира! — Виктория сразу повысила голос. — Она имеет полное право распоряжаться ею как хочет!
— Имеет, — спокойно ответила я. — Продать своё жильё — её право. А вот решать, кого прописывать в моей квартире, — моё. Эта квартира перешла ко мне по наследству, она является моей личной собственностью. Без моего письменного согласия здесь никого не зарегистрируют. Ни в ЦНАПе, ни где-то ещё.
Я раскрыла тетрадь.
— Один перевод Денису Олеговичу на восемь тысяч восемьсот гривен я видела собственными глазами. Это было в сентябре. Если предположить, что такие суммы уходили каждый месяц с февраля по сентябрь, получается семьдесят тысяч четыреста гривен. Примерно столько же давали квартиранты. На общее хозяйство вы отдавали по две тысячи в месяц — всего шестнадцать тысяч. Ваши продукты, лекарства и ваша часть коммуналки по счётчикам выходили примерно шесть тысяч шестьсот гривен ежемесячно. За восемь месяцев — пятьдесят две тысячи восемьсот. Разницу, тридцать шесть тысяч восемьсот гривен, я с вас не прошу. Я просто показываю, кто на самом деле кого содержал.
— Ты считала, сколько я съела? — лицо свекрови стало белым. — Андрюша, ты слышишь? Она мне каждый кусок считала!
— Я провизор, — сказала я. — Я даже таблетки считаю. И, кстати, ваши лекарства я покупала со своей сотруднической скидкой. По обычным аптечным ценам вышло бы дороже.
— Нехорошо это, Наталья, — укоризненно сказала тётя Тамара. — При гостях. В день рождения мужа.
— Тётя Тамара, — Юлия разрезала курник, не глядя в её сторону, — нехорошо — это когда квартиру за спиной продают, а потом собираются переехать к людям, которых даже не спросили. А мама всего лишь произнесла цифры вслух.
Андрей всё это время смотрел только на брата.
— Денис. Сколько?
Денис взял из подарочного чемоданчика шампур, повертел его между пальцами и снова убрал на место.
— Семьсот шестьдесят тысяч.
Виктория резко отвернулась к окну. Тётя Тамара всплеснула руками и охнула. Валентина Тимофеевна сидела прямо, словно на официальном собрании, и не отрывала взгляда от тарелки с холодцом.
— Мам, — тихо сказал Денис, почти детским голосом. — Ты же сама говорила, что Наталья подпишет. Я людям обещал до конца месяца.
— Каким ещё людям? — спросил Андрей.
Гости начали расходиться уже ближе к семи вечера. Первыми ушли Денис с Викторией — быстро, почти без прощаний. Тётя Тамара в прихожей громко объявила, что «раньше невестки так со старшими не разговаривали», и забрала с собой свой пирог, хотя от него осталась всего четверть.
Юлия до девяти помогала мне мыть посуду, потом улеглась спать на диване в зале. Андрей долго стоял на балконе с сигаретой, хотя не курил уже три года.
Я расставила всё обратно. На свои места. Кофе — к чайнику. Таблетки — рядом с хлебницей. Ножницы — в верхний ящик, к ложкам. Корвалол поставила на вторую полку слева.
Около половины двенадцатого на кухне появилась Валентина Тимофеевна. Без полотенца на голове, с распущенными седыми волосами, она казалась ниже и как будто старше, чем днём.
— Наташа. Где мой корвалол?
— На второй полке слева. Там, куда я его поставила.
Она нашла пузырёк, накапала лекарство в рюмку и, шевеля губами, пересчитала капли. Потом села на табурет возле холодильника.
— Ты думаешь, я хотела тебя отсюда выжить.
— Я думаю, вы хотели остаться здесь. И не собирались объяснять почему.
— Он в прошлом году шиномонтаж открыл. Взял кредит под машину — четыреста сорок тысяч гривен. Дело не пошло. Потом набрал онлайн-займов, ещё на восемьдесят тысяч. А потом одолжил у знакомого двести сорок тысяч под проценты. Мне начали звонить в июле. Он в анкетах указал меня контактным лицом.
— И вы решили продать квартиру.
— Пообещала, — глухо сказала она. — А что мне оставалось? Они говорили, что придут к нему домой.
Она покрутила в пальцах пустую рюмку.
— Когда я в феврале упала, я сорок минут пролежала на льду. Подняться не могла, рука будто не моя. Денису три раза звонила — не ответил. Потом уже Андрею набрала. Андрей через двадцать минут был у меня, в куртке прямо на майку. А квартиру я всё равно Денису пообещала. Потому что Андрей и без меня справится. А этот — нет. Он у меня непутёвый, Наташа.
— А вещи? Зачем вы всё перекладывали по-своему?
Она долго молчала. За стеной у соседей на пару секунд включилась музыка и тут же стихла.
— Чтобы здесь стало моё. Чтобы вы меня назад не отправили. Разложила всё, привыкла — и будто уже не в гостях. Там одной страшно, Наташа. Лежу ночью и слушаю, как холодильник гудит.
— Вы могли просто сказать.
