— Ой, Марина, тебя так разнесло, — сказала Наталья Юрьевна, даже не поднимаясь с моей кровати. — Ничего, после кесарева у всех живот, как у лягушки. Потом втянется, если после шести не будешь есть.
Она сидела в нашей спальне так спокойно, будто прожила здесь всю жизнь. На кровати лежало новое постельное бельё с нелепыми оборками, а у неё на коленях была стопка моего белья. Моего — из моего шкафа. Свекровь неторопливо перебирала кружевные комплекты, купленные ещё до беременности, и откладывала их в сторону с видом человека, который наводит порядок в собственных вещах.
Я застыла на пороге с ребёнком на руках. Внутри всё будто покрылось тонкой коркой льда.
— Здравствуйте, — с трудом произнесла я. — А вы… почему здесь?
Наталья Юрьевна наконец соизволила посмотреть на меня и улыбнулась. Сладко, липко, неприятно — точно так же пахло в машине по дороге домой.
— Как почему? Андрюша попросил меня приехать. Тебе сейчас тяжело, ты после родов, сама не справишься. Вот я и поживу немного, помогу по хозяйству, за малышом присмотрю, режим ему поставлю.
Последние сутки в роддоме я не спала ни минуты. Даже слёз уже не осталось. Сын наконец уснул у меня на груди, тихонько причмокивая во сне, а я лежала на боку и боялась шевельнуться: любое движение отдавалось в промежности тупой, выворачивающей болью. Швы после эпизиотомии саднили так, словно их стягивали не медицинской нитью, а раскалённой проволокой. В палате было душно, пахло детским мылом и больничной стерильностью. За окном медленно светлело мартовское утро — последнее утро в этих стенах.
Через тонкую стенку уже целый час кто-то гремел посудой. Чья-то мама приехала к дочери в шесть утра, привезла домашние котлеты в термосумке и теперь на всю палату рассказывала, какая у неё дочь героиня: родила сама, без обезболивания, молока — хоть залейся. Я прикрыла глаза и попыталась представить, как меня встречают дома. Но моя мама умерла пять лет назад. Встретить меня мог только Андрей.
Я осторожно потянулась к телефону на тумбочке, стараясь не потревожить малыша.
«Ты скоро? Я очень хочу домой», — написала я мужу.
Ответ пришёл не сразу. Минут через три телефон дрогнул в руке.
«Конечно, родная. Сам не дождусь. У меня для тебя маленький сюрприз».
Сюрприз. Я тогда даже улыбнулась. Представила вымытые полы, свежую простыню, может быть, букет ромашек — моих любимых. Или новый ортопедический матрас, о котором я мечтала весь третий триместр. После казённых кроватей и больничной духоты мне хотелось только одного: лечь на свою широкую постель, раскинуть руки и наконец спокойно выдохнуть.
Андрей приехал ближе к обеду. Влетел в палату с пакетом апельсинов, которые мне было нельзя, поцеловал в щёку, заглянул в свёрток с сыном, сказал привычное: «На тебя похож», — и начал суетливо собирать вещи. Я сразу заметила: он нервничал. Слишком много улыбался, слишком бодро говорил.
— Что за сюрприз? — спросила я, стиснув зубы, когда натягивала через голову старое домашнее платье. Джинсы я даже не доставала — бессмысленно.
— Дома увидишь, — ответил он и отвёл взгляд.
В машине мы почти не разговаривали. Сын спал в автолюльке, а я смотрела в окно на серые новостройки, грязный мартовский снег у обочин и снежную кашу под колёсами. В салоне стоял незнакомый запах — сладкий, удушливый, то ли ваниль, то ли лаванда. Андрей раньше такие ароматизаторы не покупал.
— Ты в химчистку заезжал? — спросила я на светофоре.
— Нет. А что?
— Пахнет странно. Как в храме или у пожилых родственниц дома.
Он коротко хмыкнул и промолчал.
Я всё поняла, едва открылась входная дверь. Сначала даже не увидела — почувствовала. Варёная капуста. Густой, тяжёлый, настырный запах, который перебивал всё остальное. Он словно въелся в стены, в шторы, в воздух, в нашу одежду. Я остановилась в прихожей, сжимая ручку переноски с ребёнком, и сразу поняла: квартира изменилась.
Сняв ботинки, я ухватилась за стену, чтобы не согнуться от резкой боли в спине, и медленно пошла по коридору. В гостиной появилась новая вешалка — пластиковая, уродливая, с какими-то ромашками. Я такую вещь никогда бы не купила. На полу лежал чужой половик: пёстрый, с восточным узором, режущий глаза.
А потом была спальня. И Наталья Юрьевна на моей кровати.
— Марин, ну правда, — Андрей тихо подошёл сзади и положил ладони мне на плечи. — Мама поможет с малым, с готовкой, с уборкой. Ты отдохнёшь, придёшь в себя. Я же целыми днями на работе, а ты одна с ребёнком… Мало ли что. Мама троих подняла, она знает, как надо.
Я хотела ответить, что никого не звала. Что эта квартира — моё пространство, мой дом. Что я мечтала вернуться сюда с мужем и сыном, а не обнаружить чужого человека в своём шкафу. Что я хочу сама привыкать к материнству, сама учиться понимать своего ребёнка, ходить по дому без лифчика и не думать, что кто-то роется в моём нижнем белье.
Но я промолчала. Швы тянули и горели. Грудь распирало: молоко только приходило, и от боли хотелось выть. Я мечтала лишь закрыть глаза хотя бы на час. На скандал не осталось ни сил, ни воздуха.
— Я хочу лечь, — тихо сказала я.
— Конечно, конечно! — сразу засуетилась свекровь. — Иди в зал, на диван, я там уже постелила. А мы с Андрюшей пока в спальне устроимся, чтобы тебе не мешать. Малыша оставь мне, тебе отдых нужен.
Я смотрела на неё, не сразу понимая смысл сказанного.
— Я хочу в свою спальню. На свою кровать. С ребёнком.
— Ты что такое говоришь! — всплеснула руками Наталья Юрьевна. — Ребёнок должен быть с бабушкой, пока мать восстанавливается. А если ты ночью его уронишь? Или придавишь? У меня опыт. Андрей, скажи ей.
— Марин, мама ведь дело говорит, — осторожно начал муж. — Ты сама еле стоишь. Давай хотя бы пару ночей нормально поспишь? Я могу на диване, а вы с мамой в спальне…
— С твоей мамой я в одной спальне спать не буду, — сказала я жёстко.
В комнате стало тихо. Наталья Юрьевна поджала губы и быстро переглянулась с сыном. Этот взгляд был слишком понятным, почти заговорщическим, и у меня внутри впервые тревожно звякнуло.
— Ну как хочешь, — протянула она. — Только потом не начинай жаловаться, что не высыпаешься. Занимай спальню. Я пока ужин подогрею. Суп сварила на индейке, полезный, для молока.
Она поднялась, поправила кофту и вышла, оставляя за собой тот самый приторный запах. Андрей послушно пошёл следом.
Я осталась в комнате одна. Только это уже была не совсем моя комната. На окнах висели новые шторы с рюшами. На кровати лежало чужое бельё. С кухни тянуло варёной капустой. С туалетного столика исчезли мои духи и увлажняющий крем, а вместо них стояла незнакомая икона в золотистом окладе.
Я села на край кровати, прижала к себе спящего сына и впервые за несколько дней расплакалась.
Первую неделю я прожила как под водой. Всё сливалось в один бесконечный, мутный день. Спать хотелось постоянно, но выспаться мне не давали. Наталья Юрьевна поднималась ровно в шесть и начинала грохотать на кухне кастрюлями. За несколько дней она переставила всю посуду так, как было удобно ей. Моя мультиварка и пароварка оказались задвинуты в самый дальний угол, зато на плите без конца что-то кипело, шипело, булькало и пахло варёными овощами. Любимые тонкостенные чашки пропали, а на их месте появились гранёные стаканы.
— Где моя кружка? — спросила я на третье утро, уже несколько минут безуспешно перебирая полки.
— Та, с птичками? — Наталья Юрьевна даже не повернулась. — Треснула. Я выбросила. Не переживай, купила тебе другую, в «Авроре». Всего двадцать гривен, зато крепкая, такую не разобьёшь.
Я смотрела на серую глиняную кружку и молчала. Моя чашка была ручной работы, мы купили её на ярмарке ремесленников, и стоила она больше четырёхсот гривен. Но начинать ссору из-за кружки у меня не было сил.
Сын плакал почти всё время. Грудь наливалась, молоко подтекало, но его всё равно будто не хватало. Малыш не наедался, кричал, выгибался, а я снова и снова прикладывала его, пока соски не покрылись болезненными трещинами.
— Ты его к рукам приучишь, — шипела свекровь, появляясь в дверях спальни каждый раз, когда ребёнок начинал плакать. — Дай пустышку. Дай водички. Нечего грудью затыкать каждый писк.
Я снова повторила, что в роддоме велели кормить малыша по требованию.
