— Конечно, в роддоме тебе наговорят, — фыркнула она, будто я произнесла несусветную глупость. — Им бы поскорее выписать и забыть. А я, между прочим, троих подняла. Или хочешь, чтобы он у тебя до самой школы на руках висел? Потом от груди не оттащишь. Из-за своей жалости ребёнка испортишь.
Она застывала на пороге, сцепив руки на груди, и смотрела так, словно перед ней была не мать новорождённого, а какая-то беспомощная дурочка, которой случайно доверили живого младенца. От её взгляда я сжималась внутри. Мне казалось, что я стала крошечной, никчёмной, не имеющей права даже приложить собственного сына к груди.
По вечерам возвращался Андрей. Он быстро касался губами моей щеки, пару минут держал малыша на руках, говорил что-то вроде «ну что, богатырь», а потом уходил на кухню. Там Наталья Юрьевна уже хлопотала возле плиты, выставляла тарелки, наливала чай. Они ели вдвоём, переговаривались, смеялись, обсуждали какие-то новости, а я оставалась в спальне и через стену слушала их голоса. Стоило мне выйти — разговор мгновенно обрывался.
Однажды я всё-таки пришла на кухню и села за стол.
— О чём говорите? — спросила я, стараясь звучать спокойно.
— Да так, — Андрей пожал плечами. — Мама вспоминала, как я маленький чуть из окна не вывалился. Представляешь?
— Не представляю, — сухо ответила я.
— Да никто никуда не вываливался, — Наталья Юрьевна пренебрежительно махнула рукой. — Просто перегнулся через подоконник, а я вовремя заметила. Но ты, Марина, учти: окна открывай только на проветривание. С детьми секунды хватает, чтобы беда случилась.
— Я понимаю, как обращаться с ребёнком.
— Откуда тебе понимать? — она усмехнулась уголком рта. — Первый раз родила, а уже специалист. Вы сейчас все такие: начитаетесь в интернете и думаете, что жизнь знаете.
Я так вцепилась в вилку, что костяшки на пальцах стали белыми.
— Андрей, выйдем на минуту?
Он недовольно поднялся. Мы вышли в коридор. Я прикрыла кухонную дверь и заговорила шёпотом, потому что голос предательски дрожал:
— Скажи мне, когда она уедет? Она переставила мебель, выбросила мои вещи, роется в шкафах, обсуждает мою фигуру, командует, как мне кормить сына. Я больше не выдерживаю.
— Марин, ну зачем ты опять? — Андрей скривился. — Мама старается для нас. Она помогает. Без неё ты бы вообще не справилась. Ты на себя посмотри: бледная, еле стоишь, и при этом ещё претензии предъявляешь.
— Я не просила такой помощи. Я просила, чтобы ты был со мной.
— А я где, по-твоему? — он раздражённо понизил голос. — Я работаю, между прочим. Плачу за жильё, обеспечиваю вас. А ты целыми днями лежишь и всё равно недовольна. Может, уже хватит?
Сказав это, он развернулся и вернулся на кухню. А я осталась одна в полутёмном коридоре, прислонившись к стене, и слушала, как за дверью Наталья Юрьевна снова громко рассказывает какую-то историю и смеётся.
Плачу за жильё. Как же.
Эта квартира была куплена за два года до нашей свадьбы. На деньги, которые оставил мне отец. Андрей тогда только-только устроился на первую более-менее стабильную работу, у него за душой почти ничего не было. Договор купли-продажи я оформила на себя и тогда даже не думала, что это когда-нибудь станет важным. Квартира принадлежала мне. Первый взнос был моим. Кредит мы закрыли ещё год назад, и основную часть платежей вносила я — пока работала в архитектурном бюро и нормально зарабатывала. Андрей подключился лишь в последний год, когда я ушла в декрет. А государственная выплата, оформленная после рождения ребёнка, тоже ушла на погашение остатка.
И теперь он говорил, что «платит за жильё». За мою квартиру. За то, что осталось мне от отца.
В тот вечер я впервые по-настоящему подумала, что, возможно, совершила огромную ошибку.
Взрыв произошёл через десять дней после выписки. Повод был пустяковый, почти смешной. Но такие скандалы обычно и начинаются с мелочей.
Мне понадобился блендер. Тот самый, который я когда-то удачно купила со скидкой в интернет-магазине и собиралась потом использовать для детского пюре, когда придёт время прикорма. Я открыла кладовку — и застыла.
Вся кладовая оказалась заставлена банками. Маринованные огурцы, помидоры, лечо, варенье, компоты — ряды стеклянных трёхлитровых сосудов стояли как на выставке. На крышках красовались аккуратные подписи почерком Натальи Юрьевны. А мои коробки с чертежами, тубусами, макетами из пенокартона и гипса, которые я берегла годами, были загнаны в самый дальний угол и придавлены банками с солёными патиссонами.
Я полезла туда за блендером, но на привычном месте его не обнаружила. Вместо него стояла древняя мясорубка, которую я видела впервые. Я смотрела на эту железную штуковину и чувствовала, как во мне поднимается не обычная обида и даже не раздражение. Это была злость — плотная, ледяная, как промозглый мартовский ветер за окном.
Я забралась на антресоли. Там должны были лежать мои зимние вещи, которые я ещё в феврале просила Андрея убрать повыше. Среди курток и свитеров я нашла пакет с джинсами, которые носила до беременности. Самыми любимыми. Потёртыми, мягкими, идеально сидевшими по фигуре. Наталья Юрьевна завернула в них лыжи. Старые лыжи, которыми никто не пользовался уже сто лет. Она просто взяла мои джинсы, скомкала их и использовала как тряпку.
Я спустилась с антресолей, села прямо на пол в коридоре и набрала Татьяну, соседку снизу.
— Тань, привет. Можно к тебе зайти кофе выпить?
— Конечно, приходи, — сразу ответила она. — А что у тебя с голосом?
— Сейчас расскажу.
Я спустилась на лифте, прижимая к себе монитор радионяни. Татьяна открыла дверь в стареньком застиранном халате, с младшим ребёнком на руках. У неё дома повсюду валялись игрушки, на кухне что-то явно подгорало, но в этой квартире было тепло, шумно и по-настоящему живо. Там не пахло контролем. Там пахло домом.
— Ну? — Татьяна поставила передо мной кружку растворимого кофе.
И я выложила всё. Про шторы. Про капусту. Про кладовку. Про джинсы, которыми обмотали ненужные лыжи.
— Она даже моё бельё перебирала, Тань. Руками. Ты представляешь?
— Мерзость, — спокойно сказала Татьяна. — А Андрей что?
— Андрей считает, что я неблагодарная. Что его мама старается. Что мне нужно потерпеть.
— Потерпеть, значит, — Татьяна покачала головой и переложила ребёнка на другое бедро. — Подожди. А квартира чья? Ты же вроде говорила, что сама её покупала.
— Моя. Куплена до брака. Первый взнос — наследство от папы. Кредит уже закрыт.
— Тогда почему ты вообще это терпишь? — она даже выпрямилась. — Ты в своём доме, с младенцем, после родов, а какая-то женщина командует тобой и роется в твоих вещах? Выставляй её.
— Андрей не позволит.
— Марина, — Татьяна посмотрела на меня так, будто объясняла очевидное, — ты не обязана спрашивать у Андрея разрешения на порядок в собственной квартире. Ты владелица. Все права на твоей стороне.
Домой я вернулась примерно через час. У входа меня уже ждала Наталья Юрьевна. Лицо у неё было каменное.
— Где ты была?
— У соседки. Пила кофе.
— Кофе? При кормлении грудью? — её глаза округлились. — Ты вообще о ребёнке думаешь? Я тут с ним сижу, а ты по гостям ходишь!
— Я никуда не ходила развлекаться. Зашла на двадцать минут.
— На двадцать минут! — она всплеснула руками. — А если бы он поперхнулся? А если бы температура поднялась? Ты мать или кто?
Я молча прошла мимо неё в спальню и закрыла дверь. Но закрытая дверь в нашей квартире, как выяснилось, воспринималась как личное оскорбление. Не прошло и минуты, как в комнату ворвался Андрей.
— Почему ты хамишь маме?
— Я ей не хамила. Я просто закрыла дверь.
— Она переживала! Ты ушла и никого не предупредила. Она мне звонила несколько раз, у неё сердце прихватило. Ты вообще соображаешь, что делаешь?
— Андрей, — я села на кровать, потому что швы снова неприятно потянуло, — я взрослая женщина. Я имею право выйти из дома на двадцать минут.
— Взрослая женщина предупреждает близких, куда идёт, — отрезал он. — Мама бросила свою квартиру, свои дела, приехала сюда помогать. Имей хоть немного совести.
Совести. Он говорил мне о совести, даже не заметив, что я третьи сутки почти не сплю.
Тем же вечером я оставила телефон на кухне. Просто вышла в спальню покормить малыша, а смартфон остался лежать на столе — разблокированный. Это была моя ошибка. Хотя кто мог предположить, что в собственной квартире мне придётся прятать личные вещи?
Когда я вернулась, Наталья Юрьевна сидела на диване с моим телефоном в руках и спокойно листала переписку.
— Положите телефон, — произнесла я ледяным голосом.
— Не командуй мной, — бросила она, даже не подняв глаз. — И кто такой Максим, который пишет тебе: «Ты сильная, я в тебя верю»?
У меня внутри всё оборвалось. Максим был моим давним другом. Когда-то мы вместе учились на архитектурном факультете. Он был в меня влюблён, но я тогда выбрала Андрея. Позже Максим ушёл в юриспруденцию, стал адвокатом, открыл собственную практику. Мы не виделись много лет, только изредка обменивались сообщениями по праздникам. Когда я лежала в роддоме, я написала ему и спросила совета насчёт государственной выплаты и документов по квартире — он когда-то консультировал агентство, через которое я покупала жильё. Максим ответил, что если понадобится помощь по любым юридическим вопросам, он рядом.
Обычная переписка. Ничего тайного, ничего личного. Но Наталья Юрьевна читала её так, будто держала в руках неопровержимое доказательство измены.
— Андрей! — выкрикнула она на всю квартиру. — Иди сюда немедленно!
Через несколько секунд я услышала, как Андрей сорвался с места в ванной и бросился к нам.
