— Ганна, можно на минуту? — голос прозвучал сипло.
Она подняла взгляд. В сгущающихся сумерках её лицо казалось высеченным из холодного камня.
— Что вы хотели?
— Объясни по-человечески. Какой город, какая работа… — он сбился, — и какой ещё жених?
— А вам какое до этого дело, Богдан? — в её тоне впервые прозвучала сталь. — Мы всего лишь соседи по даче. Вы сами так всегда говорили.
— Да я… я просто… я же знал, что ты… — слова путались, привычная уверенность куда-то исчезла. — Послушай, останься. Зачем тебе это Запорожье?
— Вы это серьёзно? — Ганна медленно поднялась и подошла к перилам веранды. На её пальце сверкнуло кольцо с небольшим, но прозрачным аквамарином. — Остаться где? В Броварах? Ради чего?
— Ради меня, — выпалил Богдан и тут же ощутил, насколько жалко это прозвучало.
Ганна тихо засмеялась. В этом смехе не было ни обиды, ни злости — только облегчение. Так смеётся человек, которому удалось распутать давний, мучительный узел.
— Ради вас, Богдан? — она покачала головой. — Я вас ждала. Знаете сколько? С шестнадцати до двадцати семи. Одиннадцать лет, Богдан. Одиннадцать весен и зим. Я на вас молилась. Перечитала всю библиотеку, пытаясь понять, что со мной не так, почему вы смотрите сквозь меня, будто через мутное стекло. А вы отвели мне роль «запасного аэродрома». Я слышала тот разговор с Мартой. Каждое слово. Стояла за калиткой и слушала. И тогда во мне всё оборвалось. Любовь ушла в один миг. Это как отсечь гнилую ветку — сначала больно, а потом вдруг становится легче дышать. У меня есть человек, который видит меня — не своё отражение, а меня настоящую. Он не требует быть зеркалом. И я люблю его. По-настоящему.
Она повернулась и скрылась в доме, плотно прикрыв дверь. Богдан остался у забора, вцепившись в шершавые доски. Вечер пах черёмухой и влажной землёй. Позади скрипнула дверь их дачи. Марта вышла на крыльцо, посмотрела на сына и ничего не сказала. Лишь покачала головой и вернулась внутрь, оставив его одного среди обломков собственного тщеславия.
Часть четвёртая. Зимняя вишня на снегу
Через неделю Марченко уехали. Дом опустел. Внутри у Богдана поселилась звенящая, ледяная пустота. Он вдруг ясно понял: он не любил Ганну. Он скорбел не о женщине — он оплакивал утрату привычного поклонения, потерю зрителя, который внезапно погасил свет и покинул зал. Осознание оказалось горьким и унизительным. Богдан перестал выходить из дома, забросил даже бритьё. Приятели, с которыми он привык веселиться, словно растворились, почувствовав, что бесконечный праздник завершился. Рядом осталась только мать. Она молча ставила перед ним тарелку супа, но однажды вечером села напротив и сжала его ладонь.
— Богдан. Ты проиграл не ей — ты проиграл себе. Ганна правильно сделала, что уехала. Дай ей Бог счастья. А тебе, сынок, пора понять, что мир не вращается вокруг тебя одного. Завтра встань и поезжай к дочери. Хватит прятаться.
И Богдан впервые за долгие годы послушался. Он отправился в соседний район, где жила его бывшая жена Лариса вместе с их дочерью Алиной. Девочке исполнилось двенадцать, и она смотрела на отца с вежливой настороженностью почти чужого человека. Богдан принёс ей огромного плюшевого медведя, и, заметив, как робко загорелись её глаза, почувствовал, как в груди что-то ломается и сдвигается с места. С тех пор он стал приезжать к ней каждые выходные: водил в кино, в парк аттракционов, учил держаться на велосипеде. Деньги, которые раньше уходили на рестораны, теперь тратились на абонемент в бассейн — он решил заняться собой. Залысины уже не скрыть, да и округлившийся от пива живот уходил медленно, но всё же постепенно.
Марта продала дачу в Василькове. Слишком тяжёлыми оказались воспоминания.
— Деньги возьмёшь на свадьбу, когда решишься, — сказала она сухо. — Только решай по-человечески, а не как в прошлый раз.
Богдану исполнилось сорок. В тот день он сидел на кухне вдвоём с матерью. Телефон молчал. Алина прислала поздравительную открытку. Он всматривался в отражение в тёмном стекле окна: уставший мужчина с залысинами и серебром на висках. Но прежней спеси в глазах уже не было — лишь спокойная тишина.
Весной он записался в тренажёрный зал. Не ради того, чтобы произвести впечатление, а чтобы перестать чувствовать себя развалиной. Там, среди запаха металла и резины, он познакомился с Анастасией. Ей было сорок шесть, хотя выглядела она значительно моложе. Высокая, подтянутая, с короткой стрижкой и строгими, уверенными чертами лица.
Она оказалась инструктором по йоге, и Богдан поначалу отнёсся к этому с лёгкой усмешкой, ещё не зная, что впереди его ждут перемены.
