Он так и не смог простить себе, что позволил так долго обманывать нас обоих. А Лидия Павловна… через полгода она действительно заболела. По-настоящему.
Виктор позвонил нам в июне.
— Серега, ей нужна операция. Шансов мало. Денег нет совсем.
Сергей долго держал телефон у уха. Я видела, как ходят желваки на его лице.
— У меня нет матери, Витя, — ответил он и положил трубку.
Она умерла через неделю. Мы не пошли на похороны. Сергей провел тот день в гараже, разбирая старые мешки из-под той самой злосчастной карточки. Я нашла его там вечером — он сидел на полу и плакал, сжимая в руках ржавый секатор.
— Знаешь, Маруся, — сказал он, глядя на меня совершенно сухими, воспаленными глазами. — Самое страшное не то, что она нас грабила. Самое страшное то, что она заставила меня ненавидеть ее в тот момент, когда ей действительно была нужна помощь. Она убила во мне сына раньше, чем умерла сама.
Мы остались в своей съемной квартире. У нас были деньги, у нас были запасы на зиму, у нас была Софийка. Но в нашем доме навсегда поселился холодный сквозняк.
Мы научились считать каждую копейку, мы стали «предусмотрительными» и «расчетливыми», как я и хотела когда-то. Но вместе с долгами из нашей жизни ушла какая-то важная, теплая часть веры в людей.
Деньги можно заработать. Долги можно вернуть. Но когда близкие люди превращают любовь в инструмент манипуляции, они разрушают не только кошелек, но и саму способность любить.
Мы победили в этой финансовой войне, но на пепелище нашего доверия больше никогда не выросли те цветы, которые цвели в самом начале нашего пути.
Счет за картошку оказался слишком высоким — его пришлось оплачивать одиночеством и вечным подозрением, которое теперь всегда стояло между нами, как та невидимая стена в прихожей.
