Перед входом в ресторан мерцали новогодние огни — слишком ранние для ноября, но витрины уже сияли мишурой и еловыми ветками. Я остановилась у колонны, плотнее запахнула своё обычное пальто. Не ту норковую шубу, которую, по словам Тараса, он «вот-вот собирался» мне купить. Своё старое пальто — тёплое и честное.
Только сейчас я заметила, что пальцы дрожат. Слегка, едва ощутимо. Пока в зале на меня смотрели десятки глаз, я держалась ровно. А здесь, в полумраке фонаря, можно было позволить себе слабость.
Я медленно выдохнула — облачко пара растворилось в жёлтом свете. Где‑то на перекрёстке звякнул трамвай.
Пятнадцать лет.
Внутри — странная тишина. Ни облегчения, ни ужаса. Просто пустота. Как будто из комнаты вынесли громоздкий старый шкаф, который годами занимал половину пространства, и теперь стены выглядят непривычно голыми.
Дверь за спиной распахнулась. На улицу вышла Юлия — она тоже присутствовала на корпоративе, от своей компании. В зале мы лишь кивнули друг другу. Теперь она подошла ближе, молча протянула сигарету. Я не курю. Но всё равно взяла — зажигать не стала, просто сжимала в пальцах.
— Ну что, — произнесла она негромко. — Приземлилась?
— Похоже на то.
— Не передумала?
Я отрицательно качнула головой. Сожаления не было. Но и торжества — тоже.
— Он меня теперь возненавидит, — сказала я спустя паузу. — И его мать тоже.
Юлия посмотрела прямо, без жалости:
— Оксана, они и раньше тебя не обожали. Просто ты была удобной.
В ответ я лишь пожала плечами. Изнутри донеслись первые аккорды оркестра, чей‑то громкий смех — деловой, натянутый. Там всё продолжалось как ни в чём не бывало, словно за столиком номер три не рванула тихая, аккуратно заложенная бомба.
Из-за угла появился директор. Подошёл, закурил, не глядя на меня.
— Оксана Сергеевна, — произнёс он, выпуская дым в сторону, — вы не волнуйтесь. В понедельник с Тарасом всё обсудим.
— Пожалуйста, не увольняйте его, — тихо попросила я.
Он усмехнулся:
— Увольнять не планирую. Но долги придётся возвращать. Мы не благотворительный фонд.
Докурил, коротко кивнул и ушёл.
Я постояла ещё пару минут, затем вызвала такси. Дом сейчас казался самым безопасным местом на свете.
Телефон снова завибрировал. Семейный чат — тридцать два новых сообщения.
Дома я аккуратно сняла платье, повесила его на плечики. В спальню идти не хотелось — устроилась на диване в гостиной.
Тарас вернулся примерно через полтора часа. Я слышала, как он долго возится в прихожей, как медленно снимает обувь, как открывает кран на кухне.
Он появился в дверном проёме.
— Оксана…
— Я не сплю.
Он сел напротив, в кресло, уткнулся ладонями в лицо.
— Зачем ты так? При всех. Да ещё при маме.
Я молчала.
— Можно же было поговорить дома. Я бы всё объяснил.
— Что именно ты собирался объяснять, Тарас?
— Эти авансы… Это временно. Я взял ещё в прошлом году, когда у меня…
— Когда у тебя что?
Он замялся.
— Там одна история. Не хотел тебя втягивать.
— Женщина? — спросила я спокойно.
Он дёрнулся.
— Нет… Не совсем. Я проиграл. Онлайн-покер. Сто восемьдесят тысяч. Потом решил отыграться. Взял в долг у фирмы. Потом ещё раз. И ещё.
Я смотрела на мужчину, с которым прожила пятнадцать лет. На его поредевшие виски. На обручальное кольцо. На того самого «добытчика», которым так гордилась его мать.
— Сколько сейчас? — спросила я.
— Четыреста двадцать.
Та же сумма. Ровно моя месячная зарплата.
Я тихо рассмеялась — без истерики.
— Тетяна знает?
— Причём тут мама?
— При том. Сегодня в чате она узнала, что ремонтом, которым полтора года хвасталась соседкам, занималась я. И что её герой-сын — должник. Как думаешь, она быстрее разобьёт телефон или просто сотрёт мой номер?
Он промолчал.
— Иди спать, — сказала я. — В спальню. Я останусь здесь.
— Оксана, давай поговорим…
— Завтра. Я устала.
Он ещё немного постоял в коридоре, затем закрыл дверь спальни.
Я лежала, глядя в потолок. Телефон снова дрожал. Открыла чат. От свекрови — одно сообщение, набранное капсом, с ошибкой:
«ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕЩЬ».
Я отключила звук и перевернула телефон экраном вниз.
В понедельник — работа. Во вторник — консультация с юристом.
Прошёл месяц.
Тетяна мне не звонит. Я ей тоже. Более адекватные родственники написали в личку: «Оксана, мы не знали, держись». Те, кто попроще, молча удалили меня из друзей. Свекровь рассказывает родне, что я «опозорила семью на весь город» и «купила» её сына деньгами. Что он бедный и обманутый, попал «в лапы женщины с доходом».
Тарас всё ещё живёт в квартире — но спит на диване. Я обозначила условие: сначала закрывает долг фирме — потом обсуждаем, что дальше. Развод или попытка собрать осколки — пока не решила. Финансы разделены. Ипотеку оплачиваю со своей карты, коммуналку делим пополам, продукты — каждый по мере потребления.
Дочь узнала от одноклассницы, что «бабушка Тетяна про маму гадости говорит». Вечером она тихо села ко мне на кровать и сказала:
— Мам, бабушка странная. Ты не переживай.
Я обняла её. И впервые за этот месяц почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
На фирме Тараса теперь ходит новая байка — с подробностями и домыслами. В понедельник Богдан Львович звонил мне — извинялся. Я не ответила. С их компанией мы продолжаем сотрудничество, это бизнес. Но на воскресные обеды к свекрови я больше не поеду. Никогда.
Я тогда перегнула палку — при сорока свидетелях?
Или пятнадцати лет «Тараса‑добытчика» вполне достаточно, чтобы однажды сказать правду вслух?
