На этом торжественном заседании меня, похоже, собирались не просто выслушать, а показательно осудить, вынести приговор и окончательно лишить права возражать.
Андрей сидел во главе стола с таким лицом, будто не ужинал с семьёй, а ждал объявления диагноза. Усталый, напряжённый, с каменными плечами. Я же, наоборот, была сама невозмутимость: спокойно наливала чай и расставляла чашки, как будто впереди нас ожидала обычная беседа о погоде.
Первой слово взяла тётя Надежда. Она отодвинула от себя пустую тарелку, величественно выпрямилась и заговорила тоном женщины, которой только что доверили спасение нравственности.
— Смотрю я на вас, молодёжь, и сердце у меня не выдерживает, — протянула она с трагическим вздохом. — Живёте в просторной квартире, комнат хватает, места — хоть танцуй. А Тамарочка бедная мучается, не знает, куда себя деть. У неё там то трубы воют, то ещё какая напасть. А ты, Ольга, вместо того чтобы свекровь приласкать, ходишь с лицом как лёд. Где почтение к старшим?
— Абсолютно правильно, — немедленно подхватила Кристина, явно заранее подготовленная к роли второго голоса. — Андрей, ты вообще мужчина в доме или как? Пора уже жену приструнить. Маму нужно зарегистрировать у себя, это твоя обязанность как сына.
Тамара Юрьевна в это время изображала почти святую страдалицу. Она скорбно смотрела в чай, словно на поверхности плавали обломки её несбывшейся судьбы.
— Ольга, — негромко произнёс Андрей, повернувшись ко мне. — Может, всё-таки попробуем решить без скандала? Маме правда тяжело одной.
— Куда уж спокойнее, Андрей, — мягко ответила я и улыбнулась ему так ласково, что тётя Надежда даже насторожилась. — Я ведь только за честность и открытость внутри семьи.
Я достала телефон из кармана кардигана и положила его прямо в центр стола.
— Тем более Тамара Юрьевна недавно поделилась со мной своим замечательным планом. Думаю, всем будет интересно узнать, какую финансовую стратегию разработала наша мама.
Я прибавила громкость до предела и нажала на воспроизведение.
В наступившей тишине голос свекрови прозвучал удивительно ясно. Без помех, без сомнений и без возможности сделать вид, что послышалось. Там было всё: и про то, как она меня «дожмёт», и про чувство вины Андрея, на которое собиралась давить, и про намерение сдавать свою квартиру. А главным украшением записи стала фраза о том, что надо «застолбить долю».
Когда запись оборвалась, за столом повисла такая пауза, что слышно было только тяжёлое дыхание тёти Надежды. Её леопардовая грудь возмущённо вздымалась, и было не совсем понятно, на кого она злится сильнее: на меня или на родную сестру, которая так бездарно сама себя выдала.
Я перевела взгляд на мужа.
Андрей сидел неподвижно и смотрел на мать, даже не моргая. В его глазах уже не было ни растерянности, ни той привычной сыновней вины, на которой Тамара Юрьевна привыкла играть как на старой скрипке. Там появилось другое — холодное, неприятное осознание. Он словно впервые увидел перед собой не беспомощную пожилую женщину, а расчётливого захватчика, готового ради собственного удобства расшатать его брак и влезть в нашу жизнь с правами собственника.
— Андрюшенька… — тонко пискнула Тамара Юрьевна, мгновенно теряя весь свой мученический ореол. — Это же… ну что ты, это просто шутка была. Мы с Надеждой просто разговаривали…
— Собирай вещи, мама, — сказал Андрей.
Голос у него был таким жёстким и резким, что Кристина невольно дёрнулась на стуле.
— Что? — Тамара Юрьевна часто заморгала. — Куда я пойду? Уже ночь на дворе.
