— Потому что кто‑то из нас двоих должен сохранять трезвую голову, — тихо ответила Оксана. — Иначе мы оба утонем в её эмоциях.
Она не успела добавить что‑то ещё — в прихожей раздался протяжный, резкий звонок. Кнопку будто зажали намеренно и держали, не отпуская. Звук был нервный, почти требовательный.
— Интересно, кого принесло в такое время, — нахмурилась Оксана и пошла открывать.
Дверь распахнулась — и она невольно сделала шаг назад. На площадке стояла Людмила Петровна. Лицо её пылало, дыхание сбивалось, словно она бежала всю дорогу, хотя жила всего через пару кварталов. Глаза блестели от недавних слёз.
В одной руке — плотная сумка, из которой выглядывал край металлического противня, в другой — старая клетчатая авоська с банками.
— Вот уж действительно явление, — сухо произнесла Оксана.
— Я не к тебе, — резко отрезала Людмила Петровна и, почти оттеснив невестку плечом, шагнула внутрь. — Олежка! Сыночек!
Олег выбежал из комнаты.
— Мама? Что случилось? Зачем ты…
— Тсс! — она бросила сумки на пол и обхватила его руками. — Прости меня, глупую. Наговорила чепухи. Старость — не радость, язык без костей. Сердце разболелось — вот и понесло. Как это вы мне не семья? Да вы всё, что у меня есть! Я без вас не могу! Смотри, я вам пирожков принесла, блинов напекла, варенье смородиновое — твоё любимое. Давайте за стол, посидим по‑семейному. У вас дома, все вместе.
Говоря это, она бросала на Оксану короткие, оценивающие взгляды. Ни капли тепла в них не было — только настороженность и какая‑то холодная уверенность: «Я всё равно здесь. И ты меня не выставишь».
Оксана прислонилась к стене, скрестив руки. Внутри у неё медленно поднималась волна раздражения. Ещё пару часов назад эта женщина кричала в трубку, что они ей чужие, а теперь врывается с выпечкой и разыгрывает сцену примирения.
— Людмила Петровна, — её голос стал ровным и ледяным. — По телефону вы заявили моему мужу, что мы вам никто. Вы оскорбили его. Меня — тоже. А сейчас хотите, будто ничего не произошло, пройти в дом и сесть за наш стол?
Свекровь застыла, не донёсши банку до тумбочки. Медленно выпрямилась, повернулась. На лице мелькнуло притворное изумление, быстро сменившееся раздражением.
— Оксаночка, ну погорячилась я, — протянула она приторно‑ласковым тоном. — С кем не бывает? Материнское сердце — оно живое. Обидно стало, что в такой день обо мне забыли. Вот и сказала лишнего. А ты, выходит, злопамятная? На пожилую женщину обиду держишь? В семье нужно уметь прощать.
— Я не вхожу в вашу семью, — чётко произнесла Оксана. — Вы сами это обозначили. Семья — это уважение. А его между нами нет.
— Олег! — взвизгнула Людмила Петровна, прижав ладонь к груди. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я к вам с добром, с гостинцами, а она меня с порога гонит! Из собственного дома!
— Это не ваш дом, — спокойно ответила Оксана. — Это наш с Олегом дом. И я имею право решать, кого впускать. Сейчас я прошу вас уйти.
Олег растерянно переводил взгляд с матери на жену.
— Оксан, ну зачем так… Мама ведь пришла, старалась… Может, сядем, обсудим всё спокойно? — голос его дрогнул.
— Спокойно? — она повернулась к нему. — Ты помнишь, как она тебя назвала? И после этого ты готов сделать вид, что ничего не случилось? Ради чего — ради противня пирожков?
