— …из‑за противня с капустными пирожками? — закончила Оксана, не повышая голоса.
— Ты сейчас оскорбляешь мою мать! — неожиданно резко ответил Олег. В его тоне прорезалась накопившаяся за день горечь. — Ты постоянно к ней придираешься! Что бы она ни сделала — всё не так! Она ведь пришла наладить отношения, а ты…
— Наладить? — Оксана коротко усмехнулась. — Олег, ты правда не видишь? Где здесь попытка к миру? Она явилась показать, что хозяйка по‑прежнему она. А ты, как обычно, стараешься угодить ей.
— Я не выбираю ничью сторону! Я просто хочу, чтобы вы перестали воевать!
— Невозможно примирить тех, кто не собирается идти навстречу, — устало ответила Оксана. — Твоя мама не ищет компромисса. Ей нужно подчинение. Чтобы я молчала. Чтобы ты слушался. И если этого нет — мы сразу становимся «не семьёй». Это не родство, Олег. Это свита при королеве-матери.
Стоявшая за его спиной Людмила Петровна картинно всхлипнула и прижала к глазам кружевной платочек.
— Олешенька, я, пожалуй, пойду, — жалобно произнесла она. — Понимаю, что лишняя тут. Прости, если чем-то обидела. Живите, как считаете нужным. А я… как‑нибудь одна, в своей пустой квартире. В такой день…
Она направилась к выходу, но шаги её были медленными — явно с расчётом, что сын остановит.
— Мам, подожди! — Олег поспешно схватил её за руку. — Оксана, скажи хоть что‑нибудь! Тебе совсем её не жаль?
— Нет, — твёрдо ответила она. — Мне не жаль человека, который приходит в мой дом и начинает меня унижать. Мне больно за тебя. Потому что ты этого будто не замечаешь.
— Ты бываешь жестокой… — тихо произнёс Олег.
— Возможно. Зато я не притворяюсь, — парировала Оксана.
Людмила Петровна мгновенно поняла, что образ «обиженной старушки» сегодня не сработал. Она резко выдернула руку, платок выскользнул и упал на пол. Слёзы исчезли так же быстро, как появились. Взгляд стал холодным и колючим.
— Что ж, — произнесла она уже совсем другим, жёстким голосом. — Значит, выбор сделан. Жена тебе дороже матери. Прекрасно. — Она подняла сумки; банки внутри звякнули. Противень с пирожками демонстративно отправился обратно. — С этой минуты у меня нет ни сына, ни невестки. И вы для меня — никто. Дорогу ко мне забудьте.
Дверь распахнулась и с грохотом захлопнулась за ней. От удара в прихожей со стены сорвалась небольшая полочка для ключей и упала на пол.
В квартире воцарилась гнетущая тишина. Лишь сквозь стену доносилась музыка от соседей — там, похоже, тоже отмечали День семьи, любви и верности.
Олег неподвижно смотрел на закрытую дверь, потом перевёл взгляд на упавшую полку, затем — на жену. В его глазах читались растерянность и боль, и у Оксаны болезненно сжалось сердце. Она подошла ближе и обняла его.
— Я не из жестокости так, — тихо сказала она. — Я просто больше не могу жить в этом бесконечном спектакле. Мне нужна наша семья. Без её сцен и манипуляций.
— И что теперь? — глухо спросил он.
— Ничего особенного. Будем жить дальше, — мягко ответила Оксана, поглаживая его по волосам. — Завтра она сама позвонит, когда поймёт, что ты не бросился за ней следом. А может, и не позвонит. Это уже её решение. Наше — оставаться вместе.
Несколько минут они стояли молча. Наконец Олег отстранился и провёл рукавом по глазам.
— Знаешь… я ведь терпеть не могу эти пирожки с капустой, — попытался он улыбнуться. — Просто ел, чтобы её не расстраивать.
Оксана сквозь слёзы улыбнулась в ответ.
— Я догадывалась. Пойдём лучше чай заварим. У нас есть отличное печенье.
Позднее вечером они всё же открыли бутылку вина, которую берегли «для особого случая», и устроились на кухне. Разговор тянулся до глубокой ночи. Они обсуждали отпуск, мечтали о весеннем ремонте в ванной, строили планы.
Имя Людмилы Петровны больше не звучало. Впервые за долгое время в доме царили покой и тишина. И именно этот день — без громких слов и чужих упрёков — стал для них настоящим днём семьи, любви и верности.
